… Итак, мы с вами идём к завершению нашего путеше­ствия по эпохам, по кругам миросозерцаний. И мы подошли к вершине, к тому сверкающему горному леднику, в котором отражается солнце и который называется — христианством.

Конечно, христиаство бросило вызов многим философ­ским и религиозным системам. Но одновременно оно ответи­ло на чаяния большинства из них. И самое сильное в христи­анской духовности — это именно не отрицание, а утвержде­ние, охват и полнота.

Если буддизм был пронизан страстным стремлением к избавлению от зла, стремлением к спасению (Будда говорил, что как воды морские пропитаны солью, так и его учение ­дхарма — проникнуто идеей спасения), то эта жажда спа­сения, обетование спасения присущи и христианству, Новому Завету.

Если в исламе есть абсолютная преданность человека Богу, который является суверенным властелином космоса и чело­веческой судьбы, то это самое мы находим и в христианстве.

Если в китайском миросозерцании небо — Цянь — явля­ется чем-то ориентирующим человека в жизненных вещах, да­же в мелочах, в различных оттенках традиций, то и это есть в христианстве.

Если брахманизм (современный индуизм) говорит нам о многообразных проявлениях Божественного, то и это есть в христианстве.

Если, наконец, пантеизм утверждает, что Бог во всём, что он, как некая таинственная сила, пронизывает каждую каплю, каждый атом мироздания, — то христианство и с этим согласно, хотя оно не ограничивает воздействие Бога только этим пантеистическим всеприсутствием.

Но мы бы ошиблись с вами, если бы считали, что христи­анство явилось как некая эклектика, которая просто собрала в себе все элементы предшествующих верований. В нём проявилась колоссальная сила чего-то нового. И это новое было не столько в доктрине, сколько в прорыве иной жuзни в эту нашу обыденную жизнь.
Великие учители человечества — авторы «Упанишад», Лао-цзы, Конфуций, Будда, Мохаммед, Сократ, Платон и другие — воспринимали истину как вершину горы, на которую они поднимаются с величайшим трудом.
И это справедливо. Потому что истина — это не та вещь, которая даётся легко в руки, она действительно похожа на высокую гору, куда надо восходить: тяжело дыша, карабкаясь по уступам, порой оглядываясь назад, на пройденный путь, и чувствуя, что впереди ещё крутой подъём.

Я никогда не забуду замечательных слов, которые сказал простой гималайский горец, шерп по национальности, по имени Тэн-синг, который восходил на Эверест вместе с ан­гличанином Хиллари. Он говорил, что к горам надо приближаться с благоговением. Так же — и к Богу. Действительно, горы требуют особого настроя душевного, чтобы понять их величие и красоту. Истина закрывается от тех людей, кото­рые идут к ней без благоговения, без готовности идти вперёд, несмотря на опасности, пропасти и расселины.
Восхождение — такова история человечества.

Вы легко мне возразите: а сколько было ступеней, веду­щих вниз?
Да, конечно. И на первый взгляд, ступеней, ведущих вниз, больше. Людей, которые падали и катились вниз, в бездну, больше. Но для нас важно, что человек всё-таки под­нимался в эти надоблачные вершины. И он тем и велик, че­ловек, что он способен был подняться туда, где, как говорил Пушкин, «соседство Бога», в горы умственных и духовных созерцаний.

Человек имеет две родины, два отечества.
Одно отечество — это наша земля. И та точка земли, где ты родился и вырос.
А второе отечество — это тот сокровенный мир духа, кото­рый око не может увидеть и ухо не может услышать, но которому мы принадлежим по природе своей. Мы дети земли ­и в то же время гости в этом мире.

Человек в своих религиозных исканиях бесконечно больше осуществляет свою высшую природу, чем когда он воюет, па­шет, сеет, строит. И термиты строят, и обезьяны воюют по-­своему (правда, не так ожесточённо, как люди). И муравьи сеют, есть у них такие виды. Но никто из живых существ, кроме человека, никогда не задумывался над смыслом бытия, никогда не поднимался выше природных физических потреб­ностей. Ни одно живое существо, кроме человека, не способ­но пойти на риск — и даже на смертельный риск — во имя истины, во имя того, что нельзя взять в руки. И тысячи му­чеников всех времён и народов являют собой уникальный фе­номен в истории всей нашей Солнечной системы.

Но когда мы обращаемся к Евангелию, мы попадаем в иной мир. Не в тот мир, который даёт нам картину волну­ющих поисков, порыва к небу, — а мы оказьшаемся перед тайной ответа.
Двадцать пять лет принц Гаутама, будущий Тадхагатта Будда, проводил в аскетических усилиях, чтобы достигнуть созерцания. Так же трудились — умственно, духовно и психо­физически — йоги, философы, подвижники.

Но Иисус Христос приходит из простой деревни, где он вёл жизнь рядового человека. В нём всё было готово, он ни­куда не поднимался. Он, наоборот, спускался к людям.
Каждый великий мудрец сознавал своё неведение. Сократ говорил: «Я знаю, что я ничего не знаю». Величайшие свя­тые всех времён и народов ощущали себя грешниками гораз­до более остро, чем мы с вами, потому что они были ближе к свету, и каждое пятно на жизни и совести им было видней, чем в нашей серой жизни.

У Христа нет сознания греховности. И у него нет сознания того, что он чего-то достиг, — он приходит к людям, неся им то, что в нём самом есть изначала, от природы.

Я должен сразу обратить ваше внимание на то, что Иисус Христос не начал проповедовать «христианство», как некую концепцию. То, что он возвестил людям, он назвал «бесора», по-гречески «euangelion», что значит «радостная весть», «ра­достное известие».

В чём же заключалось это радостное известие?
Человек имеет право не доверять мирозданию. Человек имеет право чувствовать себя в чужом и враждебном мире. Такие современные писатели, как Альбер Камю, Жан-Поль Сартр и другие часто говорили о страшной абсурдности бытия. Нас обступает нечто грозное, бесчеловечное, бессмыс­ленное, абсурдное, и доверять ему невозможно. Холодный, мёртвый или мертвящий мир. Правда, я здесь оговорюсь: эти писатели, романисты, драматурги, философы выступали с по­зиции атеистического мировоззрении — это атеистический экзистенциализм у Сартра и Камю.

Они как-то не заметили одну вещь.
Когда они говорят, что мир абсурден, то есть бессмыслен, они это знают только потому, что в человека заложено проти­воположное понятие: смысла. Тот, кто не знает, что такое смысл, не чувствует, никогда не поймёт, что такое абсурд. Он никогда не возмутится против абсурда, никогда не восста­нет против него, он будет с ним жить как рыба в воде. Именно то, что человек восстаёт против абсурда, против бес­смыслицы бытия, и говорит в пользу того, что этот смысл существует.

Древнее библейское провозвестие говорит нам о том, что мы можем совершить внутренний переворот и сказать бытию — да, довериться тому, что кажется страшным и грозным. И тогда через хаос, через абсурдность, через чудовищность жиз­ни, как солнце через тучи, глянет око Божье. Бога, который имеет личность — и личность, отображённую в каждой чело­веческой личности. И контакт с Ним возможен — как союз между подобными существами. Весь фокус человечества — это удивительная его аналогия с Тем, кто создал мир.

Чарлз Дарвин говорил, что, хотя он воспринимает мир не механически, как процесс, — всё же, задумываясь над его сложностью, он не может понять: неужели слепая случай­ность смогла всё это породить, и не следует ли нам за всем этим видеть некий разум, в чём-то аналогичный нашему? (Можно к этому добавить: не просто аналогичный, но безмер­но превосходящий наш разум.)

И в ветхозаветной библейской религии, о которой мы с вами говорили уже, возникло вот это понятие о Bepe- доверии.
Не вере как некоем теоретическом, философском или религиозном убеждении, а вере как акте прорыва через мертвящую, абсурдную действительность, когда человек говорит Богу: да, я принимаю и внимаю. Так возник древний завет между Богом и человеком, древний союз.

Но, конечно, союз между примитивным, древним челове­ком и божественным не мог быть окончательным и совершенным. Это было воспитание человеческого рода, детство человеческого рода, потом юность … И в седьмом веке до на­шей эры пророк Иеремия сказал: «Так говорит Господь. Я за­ключу с народом Новый Завет, «брит ха хадаша», новый союз, который будет не такой, как старый, как прежний. Он будет начертан в сердцах.»

И вот — ночью совершается жертва …
Через семьсот лет после пророка Иеремии в маленькой комнате собираются двенадцать человек, и совершается жерт­ва. Обычно жертва совершалась с употреблением крови. Кровь была символом жизни. А жизнь принадлежит только Богу. И вот члены собравшегося общества были окропляемы кровью жертвенного животного. Так было издавна у всех на­родов, вплоть до глубоко первобытных времён, до палеолита. И Моисей, когда заключал завет народа с Богом, окропил всех кровью жертвенного агнца.
А вот в эту ночь, о которой я говорю, которая произошла весной 30-го года первого столетия нашей эры, Иисус Назаря­нин в окружении двенадцати совершает обряд воспоминания о свободе, которую Бог дарует. И крови здесь нет, а есть чаша с вином и хлебом. И он разламывает этот хлеб и раздаёт всем и говорит: «Это моё тело». Как жертвенный агнец за людей.
И он обносит чашу среди учеников и говорит: «Это моя кровь, которую я проливаю за вас, это новый завет в моей крови».

И с того мгновения, с той священной ночи чаша не пере­стаёт возноситься и совершается евхаристия. Во всех направ­лениях христианства, во всех церквах и даже сектах, всюду этот знак присутствует.
Иногда говорят, что Христос возвестил новую мораль. Да, он сказал: «Заповедь новую даю вам — любите друг друга, как Я возлюбил вас».

И раньше существовала заповедь о любви, и слова «люби ближнего как самого себя» принадлежат Моисею. А Христос придал ей совершенно особое звучание — «как Я возлюбил вас», потому что ради любви к человечеству он остался с нами на грязной, кровавой и грешной земле — только чтобы быть с нами рядом. То есть его любовь стала любовью самоотдающей, и поэтому он говорит: «Кто хочет за мной идти, тот пусть отвергнется себя». То есть своей самости, — не своей личности, отнюдь, личность — святое, а своего ложного само­утверждения, самости. Отдаст себя, возьмёт свой крест, то есть своё служение, в страдании и в радости, — и тогда за мной идёт.

Христос призывает человека к осуществлению божествен­ного идеала. Только близорукие люди могут воображать, что христианство уже было, что оно состоялось — в тринадцатом ли веке, в четвёртом ли веке или ещё когда-то. Оно сделало лишь первые, я бы сказал, робкие шаги в истории человече­ского рода. Многие слова Христа нам до сих пор непостижи­мы, потому что мы ещё неандертальцы духа и нравственно­сти, потому что евангельская стрела нацелена в вечность, потому что история христианства только начинается, и то, что было раньше, то, что мы сейчас исторически называем исто­рией христианства, — это наполовину неумелые инеудачные попытки реализовать его.

Вы скажете: ну а как же — у нас были такие великие ма­стера, как неведомые иконописцы, Андрей Рублёв, и т. д.!
Да, конечно, были и великие святые. Это были предтечи.
Они шли на фоне чёрного моря грязи, крови и слёз. Очевид­но, это главное, что хотел (а может, и не хотел, невольно так получилось) показать А. Тарковский в своём фильме «Андрей Рублёв». Вы подумайте, на каком фоне создалось это неж­нейшее, феерическое, божественное видение Троицы! То, что изображено в этом фильме, было правдой. Война, пытки, пре­дательства, насилие, пожары, дикость. На этом фоне человек, не просвещённый Богом, мог создавать только «Капричос», какие создавал Гойя. А Рублёв создал божественное видение. Значит, он черпал это не из действительности, которая была вокруг него, а из духовного мира.

Христианство — не новая этика, а новая жизнь. Новая жизнь, которая приводит человека в непосредственное сопри­косновение с Богом, — это новый союз, новый завет.

И в чём же тут тайна? Как понять — почему, как магни­том, человечество притягивает к личности Иисуса Христа, хотя он пришёл в мир уничижённый, И не было в нём ни та­инственности индийских мудрецов, ни поэтической экзотики восточной философии?

Всё, что он говорил, было просто, ясно. И даже примеры его притч были взяты из обыденной жизни.
Это тайна, которую он раскрывает в коротких слопах, мы их слышим в Евангелии от Иоанна. Филипп говорит: «Пока­жи нам Отца, Отца всяческих». Тот, кого греки называли Архэ, Первоначало, где он? И Иисус отвечает — как не отве­чал ни один философ на земле: «Столько времени Я с вами, и ты не знаешь Меня, Филипп? Тот, кто видел Меня, тот ви­дел и Отца». Такие слова он говорил не раз, и многие люди поворачивались к нему спиной и в негодовании уходили, потому что это был всегда — вызов. Надо было понять особую тайну. Никогда прямо Христос не формулировал эту тайну. Он только спрашивал людей: «За кого Меня принимают? За пророка, за воскресшего Иоанна Крестителя? А вы?». «Ты Помазанник, Царь, Мессия, Сын Бога живого». Здесь опыт должен какой-то внутренний открыться. И он это спрашивает до сих пор, спрашивает каждого, потому что это говорит Бог человеческими устами.

Иисус Христос — это человеческий лик Бесконечного. Не­изъяснимого. Необъятного. Неисповедимого. Безымянного. И прав был Лао-цзы, когда говорил, что имя, которое мы не произносим, и есть вечное имя. Да. Безымянного и Непости­жимого. А тут он становится не только называемый, но даже называемый по имени, даже называемый человеческим име­нем. Тот, кто несёт вместе с нами тяготы жизни.
Вот в этом центр и ось христианства.

Когда мы от Евангелия переходим к Деяниям и послани­ям, мы должны обратить внимание на вторую личность Ново­го Завета. Как говорил один французский учёный, Новый За­вет состоит из двух биографий: Иисуса Христа и его последо­вателя Савла Тарсянина — апостола Павла.

Разумеется, любой из вас, переходя от Евангелия к посла­ниям Павла, будто попадает с неба на землю. Хотя Павел во многом превосходил евангелистов. Это был человек огромно­го таланта, духовной мощи, образования. Этот человек созда­вал личностные произведения. Его послания — это написан­ные кровью сердца вещи. Но сравнить их всё равно с еванге­лиями трудно. Потому что евангелия отражают не столько литературный дар апостолов-евангелистов, сколько тот Обра­зец, который они видели перед собой. И если апостол Павел перед нами — это только человек, то Христос есть откровение Божие.

Но чем важен для нас апостол Павел? Почему Церковь поставила его рядом с Христом в Новом Завете? Почему большая часть посланий — четырнадцать — написаны от его имени?
Почему в Деяниях апостольских его биография занимает львиную долю? В том-то и дело, что апостол Павел, очевид­но, никогда не видел лица Иисусова во время его земной жизни. Хотя есть исторические гипотезы, что они могли пересекаться в Иерусалиме. (Сам он родился в первых годах на­шей эры в Малой Азии, но в Иерусалиме учился, тогда мог видеть Иисуса.) Но всё-таки достоверно будет считать, что он его не видел никогда.

Я думаю, что это-то и привлекает Церковь к его личности. Ибо мы — тоже не видели этого Лица. Но Христос явился Павлу с такой достоверностью, которая значительно превос­ходит любое соприкосновение внешнее.
Внешне Христа видели и его враги, и книжники, и фари­сеи, и Пилат. Но это не спасло их.
Павел тоже был врагом, но Христос его остановил на до­роге в Дамаск и призвал стать апостолом. Это событие изме­нило не только его судьбу, но и судьбу всей ранней Церкви: потому что Павел стал одним из тех, кто понёс Евангелие из Сирии и Палестины по широкому миру. Его называли апо­столом народов, или апостолом язычникoв.

Воспитанный в иудействе, он прекрасно знал ту истину, что с Богом слиться невозможно, что человек Востока, кото­рый думает, что он, переживая экстаз, уже слился с Абсолю­том, — находится в заблуждении. Он лишь соприкасается этому, ибо в недрах Божества кипит вечный огонь, который всё растворяет в себе. Между Творцом и тварью лежит бездна — как бездна между абсолютным и условным, её нельзя пе­репрыгнуть ни логически, ни бытийственно.

Но есть мост, который перекинут над этой бездной. И почувствовал этот мост сам Павел. Потому что он увидел Христа и внутренне с ним соединился, бесконечной любовью был к нему прикован: так, что ему казалось, что он носит раны Христовы на себе, что он с ним вместе на кресте умирал и с ним воскрес. Он так и говорит: «Уже не я живу, но живёт во мне Христос. Вместе с Ним я умер, и вместе с Ним я вос­стаю к жизни». Если с Богом нельзя слиться, то с Богочело­веком можно, ибо он принадлежит одновременно двум ми­рам: нашему и запредельному.

И на этом построен весь путь христианских мистиков — от Павла до сегодняшнего дня. Путь к Отцу только через Сына. «Аз есмь дверь», — говорит Христос. Я есть дверь, врата в небо.

Повторяя различные молитвы, христианские подвижники могут быть уподоблены восточным, индийским, которые по­вторяют разные мантры. Здесь есть сходство и параллель. Но одна из главных молитв христианского подвижничества назы­вается «Иисусовой молитвой», где повторяется постоянно имя родившегося, жившего на земле, распятого и воскресшего.

И вот эта христоцентричность главной христианской мо­литвы радикально отличает её от всех остальных медитаций и мантр, потому что здесь происходит встреча: не просто концен­трация мысли, не просто сосредоточение, не просто погруже­ние в некий океан или бездну-духовность, а встреча личности с Лицом Иисуса Христа, который стоит над миром и в мире.

Мне вспоминается стихотворение в прозе, написанное Тур­геневым — когда он стоял в деревенском храме и вдруг почувствовал, что Христос стоит рядом. Повернувшись, он уви­дел обычного человека. И потом, когда отвернулся, он опять почувствовал, что Он здесь.

Это правда, оно так и есть. И Церковь Христова потому и существует и развивается, что Он стоит внутри неё.
Заметьте, что он не оставил христианству ни одной строч­ки написанной — как Платон, который оставил нам свои диа­логи.
Он не оставил нам скрижалей, на которых начертан Закон, — как Моисей оставил скрижали.
Он не продиктовал Коран, как Мохаммед.
Он не образовал ордена, как сделал Гаутама Будда.
Но он сказал: «Я С вами остаюсь во все дни до скончания века». Когда они чувствовали, что расстаются с ним, он про­изнёс слова вещие и вечные: «Я не оставлю вас сиротами, но приду к вам». И это продолжается и происходит сегодня.

Весь глубочайший опыт христианства только на этом стро­ится, всё остальное — это как бы поверхностные слои. Во всём остальном христианство может становиться похожим на про­чие религии.
Религии в мире есть часть культуры. Они вырастают вме­сте с порывом человеческого духа к вечности, к непреходя­щим ценностям. Здесь же — поток идёт свыше, с неба, и поэтому один из теологов нашего столетия имел право ска­зать: «Христианство — это не одна из религий, а это кризис всех религий». Оно поднимается над всем, потому что, как говорит нам апостол Павел, никто не спасается делами Закона, а только верой во Иисуса Христа.

В заключение — я должен эту ключевую фразу вам объяснить.

Что такое дела Закона? Это система религиозных обрядов, правил.
Нужны ли они? Да, нужны: как воспитательное средство. Они создаются людьми. Иногда по великим прозрениям, иногда просто в силу традиции, иногда по заблуждению.
Дела Закона… Иногда эти законы идут от откровения Божьего, как в Ветхом Завете. Но — для определённой фазы умственного и духовного развития.

А что значит — спастись? Это значит соединить свою эфе­мерную временную жизнь с бессмертием и Богом. Вот что такое спасение. Приобщение к Божественной жизни. Жажда этого приобщения живёт в нас, в каждом человеке. Она спря­тана, скрыта, мы можем её куда-то затолкать внутрь, но она всё равно есть в человеке. Так вот апостол говорит, что Закон свят. Ветхозаветный Закон свят и благ, и Бог дал его, но при­общиться к жизни божественной можно только через веру в Иисуса Христа.

Опять-таки, что значит вера в Иисуса Христа? Вера в то, что жил такой человек на земле? Это не вера, а знание. Современ­ники помнили, что он жил. Евангелисты оставили нам досто­верные свидетельства. Историк сегодняшний нам скажет, что да, такой был. Попытки разных пропагандистов утверждать, что Христос — это миф, давно разрушены. Только в нашей стране, как в заповеднике всяких чудес, сохранилась эта кон­цепция.
Что же это означает — в него верить? В то, что он пришёл из других миров? Это тоже правда, но это всё-таки теория.

И здесь мы должны вспомнить о той вере, которая декла­рирована в Ветхом Завете: доверие к бытию.
Ещё когда Авраам сказал Богу «да», — вернее, не сказал, а молча повиновался Его призыву, — вот тогда и родилась вера. На древнееврейском языке слово «вера» звучит как «эму­на» — от слова «аман», верность. «Вера» — очень близкое по­нятие к понятию «верность». Бог верен своему обещанию, человек верен Богу; слабый, грешный, но он всё-таки верен Богу. Но Богу какому? Сокровенному, грозному, как мирозда­ние, порой далёкому от человека, как океан.

Но Христос открывает иной вид Бога — через Себя. Он не иначе называет Его как Отец. Иисус Христос почти никогда не произносит слово «Бог». Он всегда называет Его «Отец». И в своей земной жизни он употребляет для этого такое слово, нежное и ласковое, которое дети употребляют на Востоке, обращаясь к отцу. Это непереводимо, но это так. Христос откры­вает Бога как нашего небесного Отца, — и тем самым создаёт братьев и сестёр, ибо братья и сёстры возможны лишь когда у них есть общий отец.
И вот общий духовный Отец — это Бог. А открытость сердца вести Иисуса Христа — это и есть тайна Евангелия. Потому что любой из вас отлично знает, насколько человек запутан, слаб, насколько в нём свили гнёзда всевозможные комплексы и грехи.

И есть сила, которую Христос оставил на земле, которая выдаётся нам даром. Она по-русски так и называется — благодать. Благо, которое даётся даром. Не зарабатывается, а даром.
Да, мы должны прилагать усилия, да, мы должны бороться с грехом, да, мы должны стремиться к самосовершенствованию — помня, что сами себя за волосы вытащить мы не сможем. Это работа только лишь подготовительная.

Здесь коренное отличие христианства от йоги, которая думает, что человек может добраться до Бога и вломиться к Нему, так сказать, по собственному желанию. Христианство говорит: ты можешь себя усовершенствовать — но до Бога добраться невозможно, пока Он сам к тебе не придёт.
И вот благодать превосходит закон. Закон — это первая стадия религии, которая начинается у ребёнка. Вот это нельзя, это можно, какие-то правила, какие-то нормы. Нужно это? Да, конечно. Но потом приходит благодать: через внутренний опыт встречи с Богом. Это как любовь, это как ликование, это как победа, как музыка сфер.

Благодать — это новая жизнь. И апостол Павел говорил:
Вот спорят между собой люди. Одни — сторонники сохра­нения обрядов старинных, ветхозаветных. Другие (греки) про­тив этого. А ведь ни то ни другое не важно. А важно только: новое творение — и вера, действующая любовью.
Вот это и есть подлинное христианство. Все остальное на нём — историческая обложка, рама, антураж; то, что связано с культурой.
Я вам говорю о самой сущности христовой веры.
Бесконечная ценность человеческой личности.
Победа света над смертью и тлением.

Новый завет, который возрастает, как дерево из маленького жёлудя. Новый завет, который сквашивает историю, как закваска тесто.
И уже сегодня вот это Царство Божие тайно является среди людей: когда вы творите доброе, когда вы любите, ког­да вы созерцаете красоту, когда вы чувствуете полноту жизни — царство Божие уже коснулось вас.
Оно не только в далёком будущем, не только в футуроло­гическом созерцании, оно существует здесь и теперь. Так учит нас Иисус Христос. Царство придёт, но оно уже пришло. Суд над миром будет, но он уже начался: «Ныне суд миру сему», — говорит Христос. Ныне — то есть тогда, когда он впервые провозгласил Евангелие.

И он ещё сказал: «А суд заключается в том, что свет при­шёл в мир — а люди более возлюбили тьму».
Этот суд начался — во время его проповеди в Гaлилее, в Иерусалиме, на Голгофе, в Римской империи, в средневековой Европе и России, сегодня, в двадцатом веке, и в двадцать пя­том веке, и во всей истории человечества.
Суд будет продолжаться, потому что это христианская история, это история, когда мир идёт рядом с Сыном Человеческим.

И если мы ещё раз зададим себе вопрос: в чём же заклю­чается сущность христианства? — мы должны будем отве­тить: это богочеловечество, соединение ограниченного и вре­менного человеческого духа с бесконечным Божественным.
Это освящение плоти, ибо с того момента, когда Сын Че­ловеческий принял наши радости и страдания, наше созида­ние, нашу любовь, наш труд,— природа, мир, всё, в чём он находился, в чём он родился, как человек и богочеловек, — ­не отброшено, не унижено, а возведено на новую ступень, освящено.
В христианстве есть освящение мира, победа над злом, над тьмой, над грехом. Но это победа Бога. Она началась в ночь Воскресения, и она продолжается, пока стоит мир.

Вот на этом я закончу, чтобы в следующий раз рассказать вам о том, как в конкретных христианских церквах эта тайна богочеловечества реализовалась.

Спасибо.

Write a comment:

*

Your email address will not be published.

© 2013 Church Theme | Made with love.
Top
Follow us: